This post will be a little different: i'm going to post what i usually do
professionally: an interview (slightly edited to fit it into self-story
style). I hope you'll excuse me for publishing it in its original russian
version.

— Был у меня в детстве один герой, — хотя, наверное, как это и случается со
всеми героями, я сам придумал его для себя. Но в конце концов, существовал ли он
на самом деле, что он чувствовал на самом деле — разве такие мелочи имеют
значение для мифа? В тринадцать, или быть может четырнадцать я написал в его
честь "оду":

герой облаков, бессмысленный и беспощадный
в дыму проклинали эфесцы имя твоё
"зачем?", вопрошали они, тебе нужен пир этот смрадный
но разве на этот вопрос ты мог дать ответ?
бессмыслен был подвиг твой, и только этим прекрасен
без всякой награды в тебя вонзилось копьё
без всякой награды, и этим ты стал так ужасен
для тех, кто тебя теперь не забудет вовек

прокравшись ночью тайком к известной святыне
ты не побоялся гнева древних богов
ты не побоялся; в награду тебе и поныне
тебя проклинают мыслитель и толпы невежд
но разве тебя могут побеспокоить
пустые проклятья твоих бесконечных врагов
пустые стенания разве могут расстроить
осколки бессмысленных, глупых, наивных надежд

нет, ты для них более недосягаем
они уже растерзали тебя как могли
но мы до сих пор помним, мы до сих пор знаем
хотя они и старались тебя позабыть
но всё это тщетно, так же как твоя слава
так же бессмысленно, как догорают угли
есть одна непреложная в мире правда:
мы будем помнить тебя, покуда мы будем быть

— Уж не помню, специально ли я избегал прямого упоминания его имени, или же это
лишь поэтическая случайность, но в некотором смысле это помогло мне создать
более независимый образ. Позднее к нему примешались образы других персонажей.

О! Если бы кто знал, какие чувства я испытывал, читая Достоевского! Для моих
одноклассников он был, быть может, скучным "программным" автором, но для меня он
был предметом восхищения и ненависти. Он по своей воле создавал персонажей и
уничтожал их. И всё же в нём была эта слабость: ему обязательно надо было
подводить мораль под сюжет. Он не мог написать про идеального Раскольникова,
убившего старушку и жившего с этим — нет, ему нужны были и сомнения, и моральные
муки, и раскаяние. О, конечно, всё это случается в реальности. Но ведь если не
брать крайности, то не так, совсем не так.

Нет, сколько бы ни было в жизни совпадений, а такое всё-таки через чур. Среди
немногих людей, идущих убивать старушку, большинство, конечно, не дойдёт. А из
тех, что дойдут — большинство не раскается. Разве можно раскаяться в том, что
сделал ради доказательства собственного существования? Это равносильно
самоуничтожению, а сколь бы праведным ни был Родион, немногие пойдут на
*ментальное* самоубийство.

Впрочем, начать бы следовало с того, что идти с топором, мечтая стать наполеоном
— ну не абсурд ли? Быть может, я неправильно оцениваю девятнадцатый век, но мне
кажется, что подобные "высокодуховные" люди должны были и тогда понимать всю
неэстетичность убийства топором. Или, быть может, он и хотел этого испытания
"неэстетичным"? Не знаю. Быть может, я не прав в его оценке; в конце концов, я с
самого начала был слишком предвзят к бедному студенту. Я видел в нём тень своего
героя, но он отрёкся от неё, он оказался слишком слаб. И за это Фёдора
Михайловича я и ненавидел.

Нет, всё же Раскольников не стал моим героем. Даже отбросив все его сомнения и
покаяния: его мотивация слишком уж была приземлённа, слишком уж обыденна и
глупа. Он, в конце концов, идёт на преступление во имя бегства от опостылевшей
реальности, и потом ради этого же идёт на покаяние. Мой герой совершил
преступление без иной причины, кроме бессмысленности. Он не искал не только
материальных благ или славы (которую, однако же, обрёл), он не искал даже
утешения. Да, именно такого героя я создал себе, именно им восхищался.

Стоит ли говорить, что жизнь не столь романтична, как наши детские мечты? И всё
же в какой-то момент, когда возможность сама поползла мне в руки, я попробовал
повторить акт поклонения бессмысленному. Я принялся "решать проблемы" одной
организации. Таким способом, что никому лучше не становилось. Единственный
гонорар, который я успел получить до того, как организация развалилась, я сжёг в
раковине. Но от этого не стало легче. Было немного смешно, и тошно, и
тоскливо. Когда купюры уже догорали, очень хотелось стянуть хотя бы одну и пойти
напиться. Только зря руку обжёг: в последний момент всё же передумал. Самое
ужасное, что из-за этой боли вновь вспомнил Достоевского.

И всё же забавная вышла ночка. Я вышел на улицу, побрёл куда глаза глядят. Очень
хотелось совершить что-то ещё более глупое, но в голову ничего такого не
приходило. Банальное преступление меня не привлекало: хотя философских
возражений у меня не было, мешала брезгливость. Я бы с удовольствием (не более
чем stock phrase, настоящее удовольствие я тогда бы вряд ли испытал) употребил
какие мощные вещества, но, смешно сказать, у меня тогда даже не было знакомых
барыг. Заказывать по сети казалось слишком долгим, да и денег осталось совсем
немного.

На следующий день, проспавшись, я принялся потихоньку разрушать организацию.
